[Мороженко]

Генри VIII, даже живые ассоциации появились.

Филипп вошел в хату, и в лицо ему пахнуло теплом. Он снял голицы и
скинул ружье.
Под иконами ворочался Ваньчок и, охая, опускал под стол голову.
- Блюешь?..
- Брр... - задрыгал ногами Ваньчок и, приподнявшись, выпучил посовелые
глаза. - Похмели меня...
- Вставай... проветришься...
Приподнявшись, шаркнул ногами и упал головою в помойную лохань.
Филипп, поджав живот, катался, сдавленный смехом, по кровати и, дергая
себя за бороду, хотел остановиться.
Ваньчок барахтался и, прислонясь к притолке, стирал подолом рубахи
прилипшие к бороде и усам высевки.
Прикусив губу, Филипп развязал кушак и, скинув кожух, напялил
полушубок.
- Медведя убили...
- Самдели?
- Без смеха.
Посовелые глаза заиграли волчьим огоньком, но прихлынувший к голове
хмель погасил их.
- Ты идешь?
- Иду...
- И я пойду.
Подковылял к полатям и вытащил свою шубу.
- Пойдем... подсобишь.
Ваньчок нахлобучил шапку и подошел к окну; на окне, прикрытая стаканом,
синела недопитая бутыль.
- Там выпьем.
Шаги разбудили уснувшего Чукана, и он опять завыл, скребя в подворотню,
и грыз ошейник; с губ его кружевом сучилась пена.

(Сергей Есенин, "Яр")

...Но то, о чем мы с тобой толковали, все так и получилось. Она
хорошая. Она мне ничего не сказала и даже виду не подала. Все
по-хорошему. Но ведь я-то не слепой, вижу - пугает ее моя проклятая
рожа. Все как будто ничего, а вдруг оглянусь - замечу: смотрит на
меня, и не то ей стыдно, не то страшно, не то жалко меня, что ли...
Привезла меня к себе в институт. Лучше бы мне туда не ходить. Окружили
меня студентки, смотрят... Ты представляешь, они, оказывается, всех
нас знают, Анюта им все про нас рассказывала... И вижу, она на них
глядит как-то виновато: дескать, извините, что такое страшилище
привела. А главное, Алеша, виду она не показывает, ухаживает за мной,
ласковая, и все говорит, говорит, словно замолчать боится. Потом пошли
к ней. Живет она одна, родители в эвакуации, семья, видать, почтенная.
Стала чаем угощать, а сама все в чайник на мое отражение глядит и все
вздыхает. Словом, чувствую: не могу, к чертям! Я ей прямо и сказал,
так, мол, и так: "Вижу, внешность моя вам не по душе. Что ж, и
правильно, понимаю и не обижен". Она в слезы, а я говорю: "Не плачьте,
вы девушка хорошая, вас любой полюбит, зачем себе жизнь портить".
Потом я сказал ей: "Теперь вы меня видали, какой я есть красавец, и
подумайте хорошенько, а я в часть поеду, адрес пришлю. Коли не
передумаете, напишите". И сказал ей: "Не невольте себя, был я - и нет
меня: война". Она, конечно: "Нет, нет, что вы", - плачет. В это время
объявили какую-то дурацкую воздушную тревогу, она вышла, а я под шумок
утек - и прямо в офицерский полк. С ходу получил направление. Все
хорошо, литер в кармане, еду. Только, Алеша, еще больше я в нее
влюбился и уж как без нее дальше жить буду - не знаю.

(Борис Полевой, "Повесть о настоящем человеке")

— Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, — перебил его наставительно Филипп Филиппович, — во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе.
— Во-первых, мы не господа, — молвил, наконец, самый юный из четверых, персикового вида.
— Во-первых, — перебил его Филипп Филиппович, — вы мужчина или женщина?
Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.
— Какая разница, товарищ? — спросил он горделиво.
— Я — женщина, — признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших — блондин в папахе.
— В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, — внушительно сказал Филипп Филиппович.

(Михаил Булгаков, "Собачье сердце")

Они?)