Когда начался этот спектакль, на стене уже висели крылья. И все было ясно наперед.
Бледные фарфоровые люди на сцене рисовали друг другу тонкие перья на лопатках.
А в воздухе пахло гарью, кто-то кричал, кто-то плакал, а кто-то сидел у стены, обняв колени, и молчал.
И это страшное молчание, проступающее в неподвижных, застывших глазах, говорило больше криков и плача.
Люди играли в одиноких птиц.
Их было много, они шумной светлой стаей бились в сердца, чирикали о любви, каркали о непонимании, свистели о чем-то еще.
Их было так много, и каждый пел, и каждый говорил, но в общем гомоне было не разобрать ни единого слова,
не расслышать ни единого голоса.. А в зале сидел зритель.
Он листал программку этого театра абсурда и иногда поглядывал на висящие на стене крылья.
Те самые крылья, которые для полета — не больше, чем балласт.
Те крылья, которые для падения — заезженный театральный символ.
И люди падали.
И разбивались, разлетаясь осколками фарфора. Но зритель не уходил.
Он верил, что когда все вокруг говорят, говорят, говорят о себе, кто-то должен слушать.
Хоть кто-то.
Потому что друг друга они не услышат, эти глухие, одинокие птицы, сбившиеся в стаю..
А когда спектакль закончится, он выйдет из театра, глубоко вдохнет холодный вечерний воздух, устав от гари,
улыбнется тишине, устав от шума, окинет взглядом прозрачный простор жизни
и запишет в старенький блокнот начало будущего стихотворения:
«Не птицы одиноки в небе, а небо одиноко в птицах.»
Аль Квотион . Запчасть Импровизации.
4588-5051772-NOUV_4__500x500.jpg