[ConnorНеубиваемый]

— Тьфу, какую чушь ты несешь, — озверела бандерша. — Это же все было до революции. Потом наверняка здесь кого-нибудь заселили.
— Ага, — соглашаюсь я. — Какой-то наркомат. Только они снаркоманились за пару месяцев, и здание долго стояло пустое. А потом его нашему музею отдали. Министерство решило, что это наилучший вариант, потому что посетители приходят ненадолго и с ними ничего особенного происходить не успевает. Бывает, правда, что кто-то в обморок грохается или беспричинно рыдать начинает, но это же не смертельно. Вот только с персоналом беда. Текучка жуткая. Только руководство держится подолгу, потому что сидит не в здании, а в отдельной пристройке. Там ничего особенного не происходит. Но скоро всем нашим бедам — конец. Подобрано отличное здание где-то в районе окружной дороги. Там и воздух чистый, и помещение уже освятили без всяких проблем. Да и лозаходец со своей рамкой ходил-бродил, но ничего плохого не нашел. Помещение там, конечно, поменьше, но мы уже готовы в «хрущобу» переехать, потому что сил никаких нет.
— Ты постой, — сердится бандерша, — языком не мельтеши. Ты толком говори — какое старение тут происходит.
— Как это какое? — удивляюсь я. — Обычное старение организма. Я еще тогда не знал ничего, поэтому привел в этот зал свою жену работать, которая на пять лет меня младше. Проработала она тут два годика, и все! Вешалки! Я-то все никак толком не замечал... Ну сами понимаете — жена. Привык я к ее наружности. А что меняться постепенно начала... Ну, думал, прическу плохую сделала или наштукатуриться забыла. Но тут недавно взял фотографию музейных работников, которая как раз два года назад была сделана, посмотрел — мама моя дорогая! Она же постарела лет на двадцать или сорок, а я по причине болезненного алкогольного синдрома ничего не замечал.
Тут в зал входит Калерия, подходит ко мне и говорит: — Ну что, милый, заканчиваешь работу? Когда домой пойдешь, не забудь купить хлеба и молока. Да, и еще обязательно апельсинов купи. Нам же завтра к сыну в тюрьму надо пойти.
— Хорошо, — отвечаю, — любимая. Я все сделаю, ты не волнуйся.
Калерия меня целует в щечку и уходит.
— Это она? — потрясенно спрашивает бандерша.
— Да, — вздыхаю я. — Она. Дражайшая моя Калерия. Видали, как искорежило ее? А ведь она — еще совсем молодая. Ну ничего. Скоро всем нашим бедам конец придет.
— А с сыном сто такое слусилось? — спрашивает мужичок.
— Так он в третьем зале дежурным работал, — объясняю я. — А там у всех крыша едет. Я-то все думал — что с парнем такое? Сначала он футбол смотреть перестал. Потом хоккей. Затем перешел с пива на красное портвейновое вино, чего с ним никогда не случалось. А потом как-то раз взял, да и изрезал ножом все картины, висящие в зале. На суде только и сказал: «А чо они на меня так смотрют!» Теперь в этом зале дежурных вообще нет, потому что еще двое до него в психушку угодили. Да и посетителей туда стараемся не пускать после случая, когда попался один нервный старичок и сразу бритвой «Ивана Грозного» порезал. У него просто совсем была неустойчивая психика, поэтому зацепило примерно за пятнадцать минут. Мой-то, старшенький, почти полгода продержался.
— Лалис, — говорит тут мужичок. — А если наси клиенты девосек излезут? Или девоськи их? Сего делать-то будем?
— Да ну тебя, — отвечает бандерша. — Может он врет все?
— Странные вы какие-то, ребята, — говорю я. — Мы же договорились, что мне фунфурик причитается на поправ здоровья за раскрытие местных секретов. Я-то все равно отсюда увольняюсь, потому что организм надо серьезно поправлять. И Калерию с собой заберу, потому что она даже в другом месте уже работать не сможет. Пусть отдыхает супруга моя дражайшая. Может и оклемается. А то она вон вчера меня «Феликсом Эдмундовичем» назвала. Совсем крышка у тетки едет. Так что гоните мой законный фунфурик и готовьтесь к переезду. А я, если что, у вас консультантом потом могу служить. Буду заранее предсказывать — кто сопьется, у кого крыша поедет, кто состарится, а кто совершит должностное преступление. Не бесплатно, конечно, потому что у меня тоже в этом помещение здоровье уже сильно подорвано.
— Лалис, Лалис, — опять встревает мужичок, — сто-то мне это все не сильно нлавится. А вдлуг ты посталеес? Я этого не пелезиву!
Бандерша надолго задумалась.
— Слушай, — обратилась она ко мне, — а про какое помещение в районе кольца ты говорил?
— Э-э-э, нет, — отвечаю я. — Я может отсюда и увольняюсь, но за просто так рыбные места продавать не намерен. Здесь же еще народ остается, мои знакомые, между прочим.
— Ладно, хватит мне тут патетику разводить, — грубо отвечает бандерша. — За все заплачу. Колись, давай.
— Сто долларов в национальных американских буказоидах, — елейно отвечаю я.
— Что-о-о-о?
— И еще пятьсот баксов в качестве добровольного пожертвования музею, — продолжаю. — Им же надо молоко за вредность покупать.
— Ну ты и обнаглел! — совсем рассвирепела бандерша.
— Лалис, — опять встревает мужичок. — Сто это для нас — больсие деньги, сто ли? Да мы за тли элосисесеких массаза все отобьем. Зато лаботники бутут в полядке. Сколько мы их усили, усили, а все пойдет насмалку?
— Точно, Лар, — говорит крыса. — Зачем нам со всякой мистикой связываться? А если он и правда — не врет.
— А мне наплевать, верите вы или не верите! — заявляю я. — Можете вообще ничего не платить. Только потом вспомните Константина Данилыча и заплачете горючими слезками, что его не послушались. Я же вам, дуракам, помочь хотел.
— Лалис, — опять теребит бандершу мужичок, — он плавда помось хосет.
— Ладно, — решительно говорит бандерша. — Нам неприятности действительно ни к чему. И так этих неприятностей — выше крыши. Выдай ему сто баксов и в администраторской внеси пятьсот в фонд музея. А ты, — это она мне, — давай рассказывай — где другое помещение.
— А там и рассказывать ничего не надо, — тороплюсь я. — Просто идете в министерство и говорите, что передумали и хотите арендовать то здание, которое планировалось отдать музею. Только моему начальству ничего не говорите, а то я даже выходного пособия не получу.
На этом, Серег, и договорились. Ну как тебе мои героические действия? Чего говоришь? Хитер-бобер? Конечно. Зато видишь, как мы шикуем? На эти сто баксов еще долго гужеваться можно. Да и Калерия, опять же, премию обещала. Только одно, Серег, не очень хорошо. Я сегодня перед работой зашел к старушке покалякать, а она так хитро говорит: — Ты, Константин, завтра, когда после работы пойдешь, не забудь купить молока и хлеба. Ты же помнишь — где я живу? — и так хитро улыбается.
Представляешь? Видать, совсем крышка у старой клюшки съезжает. А знаешь, Серег, еще что интересно. У нее действительно, оказывается, сын здесь работал и две картины порезал. Только он не в тюрьме сидит, а в психушке. Видал? Жизнь, Серег, это чертовски сложная штука. Ладно, чего сидишь, как деревянный? Разливай давай!